Эту историю рассказал наш редакционный водила, когда я трудился в районке в Вологодской области. Было это во времена оны, когда коровы давали надои всей стране, а не только фермерам, а про самих фермеров мы слышали только в репортажах из "того мира", и оне то апельсины давили тракторами, то индейцев отстреливали.

Однажды приехала в район дама из областной партийной газеты с поручением свозить ее в дальний колхоз на передовую ферму, дабы написать отттуда пару строк. Шура, совмещавший должности водилы и фотокора, был посажен за руль четыреста двенадцатого, Агей, наш пейсатель, с пузырем бухнулся сзади, а дама по праву начальства уселась на переднее сиденье.

Туда доехали без особых приключений, а вот уже на ферме Агей зажег фонарики, налопавшись в одну харю. Даме все было поперек афедрона, она воняла и ныла, коровы ее пугали, доярки говорили невнятно и не то, что она хотела, председатель вообще не был похож на тех, кого показывают в кино в роли старого коммуниста. Поскольку рядом с ней был Шура, то и все песни она пела ему, безумно настоебучив ему, как база гуантанамо кубинцам. А на пути домой, когда Агей уже трупом валялся позади, она еще и решила поучить водилу баранку крутить, вконец спортив ему жизнь. Но Шура не был бы собой, если бы стал терпеть этот ужас. Спорить с Партией было не с руки, и он просто вытащил подсос, и сказав "А едрись оно все по голове", вышел из машины на ходу. По славной советской традиции из колеи да в гору москвичу было деваться некуда, и через минуту Шура, закурив сигарету, вернулся на рабочее место. Дама молчала. Молчала, как Зоя Космодемьянская и Герасим вместе взятые. Странно, но Шуру не уволили. Смелые и изобретательные люди в редакциях всегда ценились, даже в совецкое время.